лес, парочками в саду по аллеям.
Вот и непонятно, куда себя девать.
Уход Лизы пережился. Боль усохла. Уже не половодьем бурным взад-вперед по всему пространству души, а железочкой затаилась. Не трогать – не откликнется. Сразу после свадьбы Лизавета отпросилась с Алексеем в деревню, на рядовой надел. Крестьяне – пашут и сеют. Ему как-то легче оттого, что любимая пошла на простую жизнь: огород, скотина, поле. Когда вспоминаются первые счастливые ночи, захватывает страсть, старается перевести мысль на общее. Жалеет, что у молодой семьи тоже нет детей, что не повторятся, навечно потеряны для мира удивительный Лизин магнетизм, гордые, строгие повороты головы.
Но пусто без боли.
На усадьбе новый этап. Производство – лаборатории постепенно превращаются в цеха. Всюду технические сложности, заедает недостаток знаний у него самого. Увы, не все обо всем вложили там раньше, в школе! Воспитанники – личности. Кто-то определился в качестве практика, другой – мыслитель, с которого не спросишь прибора, приспособления. К каждому и к каждой особый подход. Иногда охватывают сомнения – не слишком ли много захотел поднять.
А вчерашний случай?
Поздним вечером Федор сообщил, что возле стены видели незнакомца. Мужики возвращались от травяной ямы (силосной) мимо усадьбы. На закате в леске напротив стены фигура. Ближе подошли, она – в кусты и пропала.
Слежка?.. Долго его, охраняемого милостивым расположением царицы, не трогали, но, видно, кто-то из помещиков и про стену, и про дым зеленый, и про все его поведение в Петербург донес. На самый верх не дошло, а где-то пониже решили проверить.
Значит, опять дополнительные хлопоты. Оправдываться, объяснять, если уж очень прижмут, а пока что усилить охрану, по стене провести сигнализацию.
Но как-то энергии нет. Упадок. Будто гнетет что-то, и душа ожидает нехорошего.
Особенно по воскресеньям.
С утра слонялся по опустевшему зданию, ни к чему руки не прикладываются. Отпер химический кабинет. На полу валяется кислородный баллон, на столе кучка термитной смеси, горелка. Вчера, как закрывали, ничего такого не было. Выходит, сделали ключ, ночью кто-то работал. Зачем?.. Ага, меленькие рубины. Вот, оказывается, откуда у девчонок сережки с красным камнем.
Вошел в соседнюю комнату анфилады, где на большом тяжелом столе сегодняшняя общая и его личная гордость – двигатель Бурро для будущей повозки качения. Трудов было заложено неописуемо: для обмоток стартера всеми наличными силами неделю вручную изолировали проволоку особо изготовленной смолой, для сердечника учились прокатывать стальные листы толщиной в волос, специальный фарфор пошел на основу.
Тут же рядом на столе метановый резачок. Автоматически взял изящный пистолет, включил. Голубоватый бесшумный огонек выткнулся из дула. Резаком этим кто-то тут резал звенья для цепи главной передачи.
Рука вдруг сама потянулась к двигателю. Огонек пошел по рубашке охлаждения, стали сгибаться, слипаясь, ее трубочки. Выше, к распределительной крышке. Она сразу осела, расплавляясь, провода подгорали, распадались.
«Что я делаю?.. Что?!»
А рука шла дальше.
Запахло горелой смолой и резиной.
Опомнившись, отбросил резак, недоуменно уставился на двигатель. Канавка-след тянулась от рубашки через стартер к шарам балансира – перечеркнула. А ведь по точности, по тонкости работы двигатель знаменует собой новый уровень для его воспитанников.
Хорошо еще, что не сжег обмотки.
Вздохнул, покачал головой. Что-то с ним происходит, надо успокоиться.
Сунулся было в библиотеку. Возле окна двое отпрянули друг от друга.
– Доброе утро, Степан Петрович!
Глаза нахально врут, что, мол, очень довольны его видеть.
Притворился, будто и не собирался здесь читать, что только за книгой.
Из большого зала негромко клавесин. Войди – радостно поздороваются, а потом неловкое молчание, оживление.
Уходят, уходят от него мальчишки и девчонки. Теперь удержишь только важным, огромным делом, для которого еще не пришел срок, ибо пока не все подготовлено.
На конюшне жеребец коротко проржал, тыкаясь в руки мягкими ноздрями. Вот кто ему по-настоящему рад.
Через поле наперерез, тропинкой сквозь кустарники. Ольха, лещина, низкий березняк, шелестя, задевают ветками об ноги. Вздымаются поднятые копытом облачка луговой травяной пыльцы, бабочки завязывают над цветами свой трепещущий танец, в голубизне неба щебетание ласточек, синими парчовыми уступами опрокинулся под солнцем дальний лес.
А он ни разумом, ни телом не наслаждается этой красотой, этой прелестью.
Что за странность эта сегодняшняя тоска! Почему неуютно стало в собственной (условно, формально собственной) усадьбе?
Может быть, не только в усадьбе, во времени? Может быть, он и этому веку не пришелся?
Страшная мысль.
Неужто человек так накрепко прикован… нет, внедрен в свою эпоху, что ему в любой другой не выжить?..
Ровным галопом конь вынес на белый шлях.
И тут неожиданная встреча.
Вдали телега. Два верховых по бокам – как бы охрана.
Съехались. На соломе трое связанных. Побитые – в синяках и царапинах. А с вожжами и верхом свои, со Смаиловки. Одного не раз видел на пахоте, на сенокосе. Второй известен даже по имени – Прохор. И еще хилый, подслеповатый мужичок из тех говорливых, кто во всякую бутыль затычкой.
Дружно скинули шапки. Подслеповатый соскочил с передка:
– Куда?
– В уезд, батюшка. В присутствие некрутов везем. Тихон Павлович там, ожидают.
– Вот эти, что ли, рекруты? Наши разве?
– Оборони господь! Купленные. Миром собрали тысячу рублев. – Это Прохор.
Подслеповатый вперед:
– Вот маемся с имя. Все силы-меры, чтоб не сбежали. Потому как бегать им теперь не предлежит.
Один из связанных попытался сесть. Таращит глаза.
– Кто их бил?
– Сами, государь, сами. Пьянь… Передрались, гуляючи.
Связанный что-то промычал. По шее засохшая кровь от надорванного уха.
– Развязать, вернуть в деревню. Ты, – кивнул Прохору, – скачи в уезд. Управителю скажешь – вечером его жду.
Повернул коня, шагом, не торопясь, обратно.
Вот это номер! Слыхал, конечно, о такой практике. Отыскивают бродяг помоложе. Дают денег, чтобы погуляли. В воинское присутствие крупную взятку – и под конвоем в город на четверть века армейской кабалы.
Странно все это. В высоком небе хор жаворонков, из-под снежных сугробов звенящие ручейки, воздух – хоть пей его. И в эту светлую весеннюю пору едут на каторгу трое связанных, побитых, которые за вольное вино, возможность неделю сытно поесть, покуражиться ото всего человеческого отказались.
Поехал по деревне. Мужики там и здесь кучками. Завидев его, поярковую шляпу проворно в руки, низкий поклон. А попробуй узнать, о чем же только что толковали, принять участие в беседе. Ни за что!
Возле распахнутых ворот большого овина детвора. Изнутри хор женских голосов:
Кому вынется, тому сбудется,
Тому сбудется, не минуется…
Подъехал, соскочил с коня. Ребятишки врассыпную. А ведь, кажется, не жесток.
Просторное помещение полно принаряженной молодежи. Парни в распахнутых тулупах вокруг Федора. К нему мелким шагом в
